Самым первым концертом, на который я пошёл в сознательном возрасте, было выступление Рори Галлахера. В течение месяца в 1973 или 1974 году я увидел его, Thin Lizzy и The Rolling Stones. Я не был большим фанатам Рори Галлахера, но я считаю, что он чудесно играл на гитаре. Но Thin Lizzy были ещё чудеснее.
В некотором смысле, когда мне было семнадцать, мне уже было пятьдесят. Я всегда был старым. Я прекрасно знаю, что наши записи, которые мы делали, только-только закончив школу, — это лучшее, на что мы тогда были способны. Когда я был молод, меня очень волновал вопрос: если я доживу до седин, не подведу ли я самого себя, не сдамся ли, не пойду ли на компромисс? Этот свой юношеский голос я до сих пор внутри себя слышу, он постоянно где-то там верещит, никогда не затыкается. Когда заткнется — я уйду на пенсию.
Когда мне было восемь лет, я был очень зол на своих родителей за то, что они притащили меня в этот мир. Я ненавидел быть живым. Но, знаете… С годами как-то привыкаешь. Я стараюсь максимально наполнить каждый день, который я проживаю.
Отказываться взрослеть – это как отказываться принимать свои ограничения. Именно поэтому я не думаю, что мы когда-нибудь повзрослеем.
Когда мы начинали, играя в пабах, я не пел… Я был пьяным ритм-гитаристом, который писал все эти странные песни. Мы сменили около пяти разных вокалистов — все они были чертовски бесполезны. Все кончалось тем, что я каждый раз думал «Я бы мог лучше»… Я ненавидел свой голос, но я ненавидел его не сильнее, чем чей-либо чужой…
Я носил макияж ещё в школе, и я носил макияж, когда начался расцвет глэма. Я начал носить его снова, когда начался панк. Я всегда был изрисован. Это немного ритуально, немного театрально и лишь отчасти объясняется тем, что так я кажусь себе красивее.
Я женился на той, кому нравится, как я выгляжу. Если бы я каждый год менял свою причёску, переизобретал себя в соответствии с текущей модой, очевидно, что ту, на которой я женат, тошнило бы от меня.
Если ты чувствуешь отчуждённость от людей вокруг тебя, это просто потому, что никто не пытается понять тебя.
Я люблю себя в музыке, потому я не могу объяснить свои чувства кому-либо из окружающих.
Соскользнуть в депрессию очень просто, когда ты переполнен мыслями о бесцельности своего существования.
У меня не было желания прославиться. Я просто хотел делать величайшую музыку всех времён. Я не хотел, чтобы кто-либо знал, кто я такой.
Большую часть времени я очень застенчив.
Ты не узнаешь песню по-настоящему, пока не сыграешь её вживую.
В некоторых случаях мне нравится раздражать людей, которых нужно раздражать.
Я не угрюмый человек. Просто мои лучшие песни отражают грустные стороны жизни.
В девяностых я чувствовал, что The Cure были сильно недооценены. Но с тех пор парадигма сдвинулась. Появилось много новых групп, которые выросли на музыке The Cure и не понимают, почему нас кто-то может не любить.
Две группы, на которые я действительно стремился быть похожим, — Siouxsee & The Banshees и The Buzzcocks… Мне действительно нравилась мелодика The Buzzcocks, в то время как у Banshees самым замечательным было то, что они создавали невероятную стену шума, подобную которой я не слышал прежде. Моей целью было сочетать в себе два этих свойства.
Только не-готы считают, что The Cure — это готика.
Временами я открываю глаза, закончив песню, и вижу все эти лица, уставившиеся на меня. Это несколько пугающе.
По-моему, рок-н-ролльный миф о том, что надо жить на грани – просто куча дерьма.